tiofme

чнулся я уже на песке. Лодка ушла далеко в море, и теперь от нее оставалась лишь светлая точка на горизонте, непреодолимо переходящая в воспоминание, не дающее надежды. Обеспокоившись положением, я нашел в себе силы и поднялся.

У них, рассказывают, просматривается весь берег, поэтому мое присутствие наверняка уже замечено. Правая рука затекла и дрожала, отчего положение мое становилось еще более. Неясно было лишь одно — добралась ли до берега она и если добралась, то почему ее не видно на полосе песка от воды до освещенных закатом сосен, а если по какой-либо причине нет (такая возможность казалось безумной) — то почему рядом ее мокрая, раскрытая ветром или ее рукой, сумка.

Я еще раз вздохнул и встал во весь рост.

Ночь предстояла тревожная, и, решив не медлить, я пошел исследовать берег.

Ученик спросил своего наставника: «Учитель, что ты скажешь, если узнаешь о моем падении?»
— Скажу: «Вставай!»
— А если я снова упаду?
— Снова скажу: «Вставай!»
— И сколько же это будет продолжаться — вот так падать и подниматься?
— Падай и поднимайся, пока жив. Те, кто упали и не поднялись — те мертвы.

огда люди начинают заниматься наведением порядка — пиши пропало, рабочий процесс дал обратный ход. Нельзя по-настоящему работать, будучи окруженным порядком.

Разумеется, не беря в расчет очевидные крайности, нормальное состояние рабочего места — художественный срач. Нормальная книга — с загнутыми уголками и переломленным в самых важных местах корешком. Нормальный инструмент не должен иметь товарный вид, ибо должен давно быть приспособлен под владельца.

И поэтому хотя и должно отдать скупую дань уважения ценителям порядка, не стоит, в самом деле, рассчитывать на бурную рабочую деятельность с их стороны: такие люди боятся хаоса, и лучше спрячутся в упорядоченном мире новеньких маркеров, нежели научатся, наконец, эффективно ими пользоваться.

Бросьте пенять на недостатки Microsoft Windows — когда дело дойдет до работы, не останется времени на поиск альтернатив. Linux хорош всем, кроме того, что ни у одного настоящего профессионала не найдется возможности разбираться в его настройках.

Если вы обнаруживаете себя наводящим порядок на рабочем месте, это значит, что работает сейчас кто угодно, но не вы.

Все эти картинки типичных топ-менеджерских офисов с гигиенически чистыми столами и рядами дорогих собраний сочинений на полках шкафов суть не более чем бутафория. Порядочный топ-менеджер должен быть окружен доказательствами своей деятельности, окружен безнадежно — практически он должен находится в затяжной осаде своими рабочими инструментами вперемешку с трудами, созданными с помощью этих инструментов.

Активнее амортизируйте свое рабочее место — ибо не требуется много ума, чтобы этого не делать; не так страшен беспорядок, если за ним стоят результаты вашего труда.

ретьего дня родилось какое-то глубоко субъективное ощущение Федора Бондарчука как актера, и теперь единым махом объяснены и оправданы все его работы.

И не было бы причин объяснять и оправдывать работы эти, если бы не такая очевидная теперь параллель между тем, что сейчас происходит в искусстве и тем, как Федор Бондарчук идеально мимикрирует под действительность. Ибо постмодернизм, который окружает нас, заполняем актерскими работами Бондарчука столь же легко, сколь и обреченно безыдейно.

Если спросить, какой он, этот герой Бондарчука, то ответ будет найти тем сложнее, чем сложнее идентифицировать содержание и идею среды, в которую герой этот помещен. И в этом смысле Бондарчук-актер — фактура для современного кино идеальная, потому что — хорошо это или плохо — современное кино напрочь отказывается создавать общую идею или же возводить пантеон добродетелей. Вот и для нашего героя (вкупе с героями нашего героя) не нашлось места даже в проекте этого пантеона. Наш герой безыдеен, по-хорошему пуст, безнравственен и самоиронично банален.

Называть такое положение вещей безнадежным или, точнее, роковым для нашего героя глупо, ибо как человек Федор Бондарчук отнюдь не плох или хотя бы обывательски прост, напротив — он по-своему хорош, сложен и ценен для эпохи, и вполне отвечает за message, им передаваемый миру. Посему остается предостеречь от вынесения оценок ему как личности, именно потому, что он сложен, хотя и по-прежнему пуст, и вообще это слишком виртуозная задача — оценивать то, чего нет, справедливо подозревая, что что-то из ничего никогда не получится. А у него получается искуснее и ликвиднее многих других.

еперь стала пугать вот эта тяга к простоте, повальная увлеченность банальностью. Словно поглупев, люди стали превозносить все, что дает им истины простым и ясным языком. Сегодня в моде не вопросы, которые задают, а ответы, которые произносят, даже если никто и не спрашивал.

Пугает вот эта простота в искусстве. Не нужны больше задачки и проблемы — их и так стало слишком, кажется, много в жизни, — тиражируйте китч, экономьте на душевной боли, и ответом вам будет признание и уважение тех, кто не умеет или не хочет думать и переживать.

Словно вдруг, в одночасье, все поглупели, или просто устали быть умными, или испугались, что перестанут понимать друг друга, и взошли на ниве бескультурья всходы эпохи — недалекие, простоватые, банальные фильмы, книги и песни. Там главный герой вдруг останавливается и в тишине произносит монолог, до конца, до дна раскрывающий всю проблематику фильма или книги, ничего не оставляя умному зрителю и читателю унести с собой, присесть и поразмыслить. Там песня вдруг перестала быть песней, а музыка — музыкой, и первое сделали одноразовой мантрой, а второе — одноразовым фоном. И у всех у них — яркий, резкий вкус, и в той же степени тусклое и слабое послевкусие. И то ли в отсутствие этого такого необходимого послевкусия, домашнего задания, самостоятельной работы, поиска и развития, то ли в силу переизбытка новых, ярких и резких, творений прочих ремесленников, люди запутались и перестали ценить глубину, сложность и непонятность.

Est modus in rebus, все хорошо в меру, сегодня же мера простоты давно превзойдена: нынче тоненькие, жалкие и утилитарные книжки и фильмы захватили умы моего поколения, наравне с одноразовой музыкой и ликвидной красотой, продаваемой столь же яростно, сколь и бессмысленно — на что вам красота, если вы не можете ее переварить?

Какой безнадежный пусть к гениальности пытаетесь вы проложить через такую вот простоту.

ы питаем раздражение к людям вокруг нас: с досадой ли, с гордостью ли, каждый из нас находит среди себе подобных таких, кого готов задавить, как гадов, пересекись однажды такая возможность с моральной амнистией казни по обвинению в нравственном преступлении.

В своем окружении иной раз замечаешь очередную мразь, и ненависть, спрятанная доселе под институционально оправданной толерантностью и смирением, расширяет зрачки и гонит кровь чуть быстрее. Вот оно, первобытное, архетипное желание уничтожить чужака, по крови ли, по менталитету ли, по мировосприятию ли. В мимолетном его взгляде ты читаешь то же, и лишь тысячелетия цивилизации спасают вас от немедленной схватки: теперь ты добр, теперь ты морален, теперь ты выше этого.

Ненависть, поиск и тотальное уничтожение врага — это наследие предков, которое мы презираем в себе, прячем и стыдимся, утешая себя и своих детей любовью и добротой, верой в гуманизм и то, что человек — ближе к богу, нежели к животному. Но каждый день мы чувствуем смрадное дыхание черной стороны своей души, и стараемся снова: быть человечнее, быть добрее, быть выше этого.

И вот, становясь личностями, мы выносим из своего опыта и культуры какие-то общие признаки, по которым в долю секунды впредь извлекаем из толпы тот мимолетный взгляд, интонацию или шорох одежды, расширяющие зрачки и гонящие кровь чуть быстрее. И никогда, никогда теперь не можем оправдать существование в этом мире подобных людей, под убаюкивание разума все-таки слыша голос сердца. И голос этот говорит: не отворачивайся. Голос говорит: будь начеку. И ты провожаешь этот взгляд, поводя головой, или даже как-нибудь жмешь такому человеку руку, или разговариваешь с ним, но голос, почти не слышный, все-таки слышен слишком хорошо, чтобы ты перестал сомневаться.

А потом, однажды, ты, беспечный доселе, произносишь фразу, или совершаешь поступок, или ловишь на себе чей-то взгляд. И — тут же — понимаешь, что ты сам вдруг оказался на дне этого колодца нравственности, что ты мразь и тварь, которую нужно уничтожить, чтобы очистить этот мир. И ты на всякий случай слушаешь свой голос, который так хорошо уже знает все признаки твоего врага, и голос впервые тебе говорит такое, от чего у тебя волосы встают дыбом.

Вот это и противоречие нашей ненависти к другим, и пусть голос и впредь бережет тебя от опасных тебе людей, но все же ты уже никогда не оправдаешь ее тем, что сам чем-то лучше. И еще осторожнее будешь ходить среди других, и еще глубже запрячешь свои нравственные инстинкты.

Еще отчаяннее будешь будешь утешать своих детей любовью и добротой, верой в гуманизм и то, что человек — ближе к богу, нежели к животному. Чтобы когда-нибудь они забыли, каково это — без видимых причин ненавидеть такого же как ты, или — однажды — самого себя.

 Ксении нам известно куда меньше, чем понадобилось бы, чтобы составить о ней более-менее объективное впечатление: родилась 5 ноября 1981 года в Ленинграде, в детстве занималась балетом, потом — учеба, сначала в Санкт-Петербурге, затем в Москве. Здесь она становится настоящей celebrity, постоянной участницей светской жизни столицы, ведет реалити-шоу на телевидении и радио.

И я бы вообще не начал бы эту тему, если бы не удивительный мне факт: в свои почти 26 лет она в своей стране ненавистна больше, чем, пожалуй, любая другая девушка ее лет.

Здесь можно было бы привести не один десяток доводов, чтобы оправдать всю ту грязь, которую на нее нещадно льют, но к чему? Обществу нужны козлы отпущения собственной пошлости и пороков, даже если этих козлов путают с лошадью. Общество, как и всегда, идет кратчайшим путем: блондинка без определенного рода деятельности, не красавица, со связями — и, последний довод, рада сама выступать шутом.

…Иногда мне становится страшно. Потому что мне кажется, что люди медленно сходят, или уже сошли, с ума. Да, я знаю — толпа глупа. Еще мне кажется, что учить толпу — значит самому уподобиться глупцу. И пусть это странно, нелепо, неожиданно или дерзко, но: в известной степени она блаженная.

Нравственное уродство страшно, и среди тех, кто им поражен — а в той или иной степени им поражены все — страшнее всего те, кто обращает внимание на оное в другом человеке, полагая себя лишенным его. Траченная пошлостью душа банальна, и, не задумываясь, применит свой незатейливый стандарт нравственности к каждому, кто обладает ее, пошлости, первичными признаками. «Блондинка» или «мажор» нынче — самые ликвидные ярлыки, и клеить их, очевидно, куда легче, чем иметь свое собственное мнение.

Общество само создает себе антигероев, и тем ничего не остается, как уподобиться опоссуму мира нравственности, притворяясь пошлым, чтобы тобой побрезговали, как падалью, и оставили в покое.

Из всех, кого назову достойным такой чести — падать замертво от собственной пошлости — Ксению я поставлю с самый конец списка, раздумывая в это время не о том, кого поставлю в начало, а том, где в этом списке окажусь я сам.

не думается, что в отношениях романтика дает не только массу приятных моментов и облегчает жизнь. Одновременно романтика становится и большим недостатком тех отношений, что рождает и в которых присутствует.

Не имей мы того набора приемчиков, масок и рецептов, к которым обращаемся в силу бедности своих чувств и фантазии, куда более искренним и результативным было бы наше общение с любимыми людьми!

Денно и нощно формируемые культурой, пропагандирующей красоту во всех ее проявлениях — не в последнюю очередь красоту в отношениях между полами — мы учимся отдавать и принимать такую красоту, взамен теряя чувствительность к красоте подлинной, искренней.

В мире, где полностью осознана и принята за основу экономичность во всем, даже в любви и привязанности, мы скупы на сердечные траты и одновременно щедры на самые эффективные средства, ведущие к желаемому результату. Средства, подсмотренные и опробованные нами ex vivo, мы начинаем применять in vivo — ибо кому придет в голову выдумывать что-то свое, если, по большому счету, нет разницы? Как науку, мы изучаем психологию чужих, но интересных нам, людей в надежде сократить страдания в будущем, не задаваясь, по сути, вопросом — а пригодится ли нам все это, когда мы столкнемся с Настоящими Чувствами?

И что самое опасное: не оттолкнем ли мы их, когда они появятся у нас на пути, по привычке применив чужие, не нами и не для нас придуманные, формулы?

 северу через северо-запад» Альфреда Хичкока являет собой тот редкий пример фильма-шедевра, который является таковым от первого и до последнего кадра. В буквальном смысле.

Синопсис: специалист по рекламе Роджер Торнхилл живет непримечательной (насколько может быть непримечательной жизнь человека с внешностью Кэри Гранта) жизнью, пока путем статистически невероятных совпадений не оказывается принятым за правительственного агента Джорджа Каплана. Неудачные попытки вернуть свое честное имя окончательно выводят Торнхилла-Каплана за грань законопослушного гражданина, и ему ничего не остается, как принять правила игры. В этой игре он будет убегать от самолета, прятаться в купе у одинокой блондинки, а под конец фильма обнаружит в себе задатки Джеймса Бонда — книги о котором, кстати, вполне мог читать.



Навсегда теперь обреченный носить с собой этот — 1959 — год в скобках после названия, фильм, между тем, не то что ничуть не старомоден, он, как минимум, классически выдержан, как максимум — вообще вынесен за рамки времени. Хотя, с другой стороны, 1959 год не так уж и удален в эпохе. Скорее, с него — и года, и фильма, — начинается современная эпоха увлекательного кино, когда эта бесконечная чехарда событий, погонь, совпадений и встреч не дает ни возможности, ни желания остановиться или хотя бы даже посмотреть на часы.

Не представляется возможным определить его жанр: комедия, триллер, саспенс, боевик — как и многие другие шедевры он вне жанров и рамок, или точнее, содержит их в себе все сразу, с невероятным вкусом и стилем, предлагая зрителю то одну свою грань, то другую.


Качество фильма гарантировано хотя бы его командой: актеры — Кэри Грант и Ева Мари Сейнт, режиссер — Альфред Хичкок, музыка — Бернард Херрман, титры — Сол Басс, сценарий и операторская работа… Три номинации на «Оскар» и прочие награды, признание критиков и зрителей — созданный человеком для человека, этот фильм, думаю, и боги смотрели бы с восхищением, дивясь на то, что может творится в созданном ими мире.

Похожесть: фильмы бондианы.

Оценка: 10/10, шедевр.

N.B.: 6 октября, суббота, 22:25, канал «Культура» — не лучший из способов смотреть подобное кино, но, пожалуй, лучший способ провести вечер этой субботы.

лючевым пороком нашего поколения является, пожалуй, его культурная дикость.

В эпоху постмодернизма такой порок особенно печален. Тупые и безнравственные, мы попадаем в саму себя цитирующую и пародирующую культуру нашего времени, и наша безграмотность, дикость, быдловатость проступает уродливыми изъянами нашей натуры. Прожив несколько поколений в почти герметичном обществе искаженных, оторванных от остального мира представлений, оригинальной морали, надуманных истин, мы не можем в одночасье восполнить эту культурную недостачу, но, что самое страшное, мы и не пытаемся!

Мы не стыдимся своей безграмотности!

Отформатированные советской культурой, мы дичимся и постмодернизма в частности, и всей западной культуры в целом. Поколение стариков уповает на силу советской культуры, не имея даже малейшего представления о том, что из себя представляет культура остального мира. Поколение детей всеядно, и потребляет все без разбора, не разделяя постмодернизм и его предшественников, наивно полагая, что совершенно случайно шедевры стали появляться лишь с момента их рождения!

Они покупают книги, кино, музыку, написанные, снятые и сочиненные только что, даже и не подозревая, что мимо них идет, проходит очередная культурная эпоха, культурное мировоззрение, где во главу угла поставлена тотальная рефлексия, самоирония, содержательный вакуум — постмодернизм. И что они читают? Что смотрят? Что слушают? Они не понимают, где вообще они находятся в культурной вселенной, и, не понимая, блуждают в потемках и пустоте.

Спасать старшее поколение поздно. Но кто будет спасать молодежь? Они уже хают «Черный квадрат» и делают своими кумирами тех, кто хает то же, что и они — все такое же быдло. У них нет культурной базы, нет корней, где бы они могли черпать силы и вдохновение, мужество и наслаждение, и они рождают агрессию, глупость, безвкусицу и китч.

Их души и вкус алчут, и едва они почувствуют оттенок красоты или истины, которая бы могла заполнить их духовный вакуум, они набрасываются на то, что несет этот оттенок, денно и нощно ищут его в веке наступающем, но не знают — или боятся — поискать в веке минувшем.